Сб, 08 Мая, 2021
Липецк: +12° $ 74.14 89.51

Все, что было не со мной, помню

Исаак Розенфельд | 05.05.2021 06:54:03
Все, что было не со мной, помню

Бои за освобождение города Данциг в марте 1945 года

Память не защищена от инфляции. Ее нельзя отдавать на откуп равнодушным, посторонним, чужим. Память о великой войне и Великой Победе будет народу опорой до тех пор, пока народ остается народом.

Социологи все раскладывают по полочкам. Здесь память коллективная. Здесь — семейная. Здесь — индивидуальная. А здесь — официально одобренная, казенная, насквозь идеологизированная. Ее тщательно просеивают, дозируя в нужных пропорциях скорбь и пафос, факты и мифы.

Доля истины в этом есть. Допустим, у нас долгое время старались не распространяться о тяжелейших боях и потерях под Ржевом. Или накладывали запрет на пронзительную песню «Враги сожгли родную хату, убили всю его семью. Куда теперь идти солдату, кому нести печаль свою?». Неправильно, когда боец, освобождавший иностранный город Будапешт, возвращается домой, а дома нет. И он стоит одиноко посреди пепелища, победитель, оставшийся ни с чем. Не надо об этом. Побольше оптимизма, мастера культуры.

Но раньше или позже вся память, без изъятий и умолчаний, о выпавшем на долю России и русских пробивала себе дорогу. В главной советской газете был опубликован шолоховский рассказ «Судьба человека». Сергей Бондарчук снял по нему знаменитый фильм. В сущности, о том же, о чем и попавшая в свое время под запрет песня. О герое, спасшем мир, но не сумевшем спасти самых близких, самых родных.

Уточнялось, не скрывалось больше количество жертв войны. Постепенно сближались «окопная правда» и правда генералов, главкомов, штабов. Личная память и память коллективная, общая соединялись, дополняя друг друга.

Когда ветераны были молоды

Свидетельствую: мальчишки моего поколения не играли в индейцев, в казаков-разбойников и даже в «красных дьяволят». Мы играли только в войну наших с немцами. У нас героями были не Чингачгук, не Кожаный Чулок, а летчик Маресьев, партизанский командир Ковпак, пехотинец Матросов.

По воскресеньям в рабочем клубе на дневных сеансах мы и в пятый, и в десятый раз смотрели «Подвиг разведчика» и «Молодую гвардию». С этим кино не могли соперничать ни «Таинственный остров», ни «Тарзан» с олимпийским чемпионом Джонни Вайсмюллером в роли повелителя диких слонов. А по книжкам о Зое Космодемьянской и отважном пионере Володе Дубинине я учился читать.

Война была еще совсем близко. И не воспринималась как история. История — это в учебниках, это то, что происходило сто, двести, тысячу лет назад. А о войне нам рассказывали фронтовики, что жили по соседству. Они донашивали солдатские гимнастерки, ухаживали за девушками и гоняли с пацанами мяч на пустыре. Никто не называл их ветеранами. Говорили просто: участники войны.

Не поспев ни к войне,

ни к голоду,

Я родился в сорок шестом.

И солдаты тогда были молоды,

А состарились лишь потом.

Помню, ждал в крепдешине

девочку

За бараком сержант боевой.

Пацаны играли в пристеночку,

Он курил и качал головой.

На задворках державы

вырасти

Означало на первых порах

Изучать акварели сырости

На стене твоей серой, барак.

И с таким же усердным

вниманием

Разбирал я, насколько мог,

Про победу отца

над Германией

На медали за слогом слог.

Допоздна с равномерною скукою

Одноногий сапожник — сосед

Для двуногих, как врач,

простукивал

Молоточком подошвы

штиблет.

Жили, впрочем, не с хмурыми

лицами.

Крепдешиновой девочки брат

Костылями стучал

инвалидскими

И рассказывал

про Сталинград.

Им надежда была оставлена

И победа в большой войне.

А портретом товарища

Сталина

Мама щель закрыла в стене.

Стихи эти написались гораздо позднее, как бы сами собой. Поэзия, конечно, не ахти. Зато в них все как было. И про длинные деревянные бараки по странному адресу «16-й строй­участок» — странному, поскольку там ничего не строилось. И про артиллериста, что после тяжелого ранения зарабатывал починкой обуви. И про сержанта, встречавшего свою барышню при полном параде: на груди —медали, в руках — букетик фиалок. Щель в стене тоже была. И спрятали ее за красивым портретом вождя в белом кителе у парапета Москва-реки.

Жилось скудновато. Но не жаловались. Чугунок с картошкой в мундире на столе — уже за счастье. Верили: это пока, это временно. Главное — мы победили. А уж если победили такого страшного врага, то и любые беды и трудности одолеем.

Об отцовской медали. Мне дозволялось ее подержать, разглядеть, а то и приколоть к рубашке. По возрасту отца не призвали в армию. Он, как говорится, ковал Победу в тылу.

А вот два его сына, два моих брата, с которыми я навсегда разминулся, ушли на фронт. Старший — со студенческой скамьи. Младший — сразу после десятого класса. Через год на одного принесли похоронку: пал смертью храбрых. Второй пропал без вести. Он был десантником.

Отец все повторял: раз «без вести», значит, мог и выжить. В четвертом классе я старательно, без помарок написал Ворошилову, обозначив на конверте адрес не мудрствуя лукаво: Москва, Кремль. Так, мол, и так, дорогой товарищ Климент Ефремович, посодействуйте что-то узнать о брате — жив, не жив, если убит, то где похоронен. А то отец надеется и ждет, и у него от ожидания болит сердце. Но, видно, и сам Ворошилов ничего не сумел выяснить.

А еще мне рассказали: мои дед и бабка по матери расстреляны на оккупированной территории. Кажется, в Борисоглебске. Искать их могилы было бесполезно.

Такова моя личная память о войне, что началась и закончилась без меня, до меня. Чувство сопричастности к Победе остается со мной до сих пор. Существует ли способ передать его внукам и правнукам? Быть может, стихийно, не по команде сверху возникшее движение «Бессмертного полка» поможет этому? И время не обесцветит, не сотрет живую память, не превратит ее в череду формальных, лишенных душевного волнения, ритуалов и слов.

Другая память

На днях журналист Виталий Третьяков с насмешливой досадой сказал: русских нынче кто только ни учит уму-разуму. И американцы, хотя у них самих творится черт знает что. И европейцы — французы, датчане, поляки, прибалты. Россия не так себя ведет и не желает исправляться, не подчиняется нашим правилам. И память у вас, русских, не такая как надо. Вы помните не то и не так. Мы вам сейчас объясним, что к чему.

Во-первых, признайте: Советский Союз виноват в развязывании Второй мировой войны не меньше Германии. Во-вторых, вы не за то воевали. В-третьих, вы не освободители Европы, а оккупанты.

Среди наставников-доброхотов лет пятнадцать назад нарисовалась итальянка, некая Мария Феррети. По какому-то недоразумению эта сеньора посчитала себя крупным специалистом по советской истории. И взялась толковать, чем память о войне у русских расходится с памятью цивилизованного Запада. Европейцы, американцы сражались за свободу и демократию. Это — стержень их памяти. А в СССР, потом и в России вместо демократических идеалов выпячивают героизм советского народа.

Мы, по мнению милой дамы, зациклены, цитирую, на «традиционных националистических ценностях». Их, дескать, и защищали в годы Второй мировой. Обратите внимание: ценности наши даже не национальные, а националистические. Национализм, писала преподавательница Университета региона Тушия в городе Витербо, вплетенный в социалистическую риторику, образовал «идеологический костяк режима». Чем вам не национал-социализм, господа?

Полемизировать с сеньорой Феррети и полтора десятка лет назад, и сейчас пустое занятие. Ну не помещается в ее слишком итальянской, а точнее, европейской голове простая мысль: о каких националистических корнях можно вести речь, если вместе с русскими против захватчиков воевали казахи и украинцы, татары и белорусы, грузины и узбеки, и еще десятки народов Советского Союза.

А память у нас и у Марии Феррети разная, потому что на Западе и Востоке и немцы, и с немцами воевали по-разному. Сколько стран, фактически не сопротивляясь, сдались арийцам со свастикой. Солдаты вермахта победно шагали по чужой земле, не глядя на пограничные столбы.

Даже французов хватило меньше чем на полтора месяца сопротивления. Они капитулировали. Потомки наполеоновских солдат тихо, мирно уселись на террасах кафе, любовались цветением каштанов и ничуть не смущались тем, что за соседними столиками вальяжно расположились немецкие офицеры.

Да, были маки, де Голль, эскадрилья «Нормандия-Неман». Но разве это можно считать всенародной борьбой с врагом? У западной цивилизации не так уж много поводов для гордости своим героизмом.

А на востоке под угрозой оказалось само существование страны и ее народа. Подвиг на фронте, подвиг в тылу стали образом жизни.

Запад недоволен: нехорошо, что советские бойцы поднимались в атаку со словами «За Родину, за Сталина!». А что им следовало кричать? «За демократические выборы!»? «За права секс-меньшинств!»? «За процветание банков Ротшильда и заводов Форда!»?

Коротенькое замечание «под занавес» о знатоке Советского Союза из Италии. Чьей союзницей была родина сеньоры Феррети, напоминать излишне. Так прилично ли соотечественнице Муссолини читать нам мораль и давать советы?

Склероз совести

Был такой советский документальный фильм — «Склероз совести». О беспамятстве наших союзников по антигитлеровской коалиции. Диагноз авторами фильма поставлен точно. Болезнь эта и сегодня прогрессирует. Провалов в памяти у западных политиков, историков, журналистов все больше.

В США откровенно перечеркивают вклад СССР в уничтожение нацизма. Там способны забыть даже о Сталинградской битве. И сделать вид, что понятия не имеют, кто, в сущности, поощрял Германию захватить Чехословакию, напасть на Польшу, начать свой «дранг нах остен» против СССР.

Склероз совести заставляет запамятовать не только о вкладе Советского Союза в разгром фашизма. Те же американцы, например, говоря о шестидесятилетии первого полета человека в космос, забыли назвать Юрия Гагарина. Да и о собственных грехах вспоминают с большим опозданием. Допустим, о расизме или геноциде индейцев.

Заразная эта штука — такой склероз. И прививки от него нет. В России тоже объявились склеротики. Они равнодушны к прошлому Родины. И равнодушием дело не ограничивается. Мы видим и хамское отношение к ветеранам-орденоносцам, и безобразные выходки вроде жарки шашлыка на Вечном огне. Когда-то, да не так уж и давно, подобное трудно было вообразить. Как и появление нового, понравившегося российской либеральной публике словечка «победобесие».

Спустя менее двадцати лет после войны, в 1963-м году, французский режиссер Бернар Блие снял кинокартину с ошеломляющим названием: «Гитлер? Не знаю такого…». Он беседовал с молодыми людьми, и они признавались: Вторая мировая их не интересует. Ни ее герои, ни ее жертвы. Они об этом не думают. Уровень нигилизма у них зашкаливал.

Россия от этого, извините, тренда отстала на полстолетия. Но вот поднялся «железный занавес», и многих настигла та же беда. Вот уже и у нас кто-то никак не вспомнит ни дату начала войны, ни хотя бы два-три имени Героев Советского Союза. А мальчик из сибирского города печалится о тяжкой участи немецких солдат, что попали в плен под Сталинградом или Курском.

«Бессмертный полк», конечно, сильный противовес нравственному склерозу, адвокатам предателя Власова и любителям спрашивать, отчего было не сдать Гитлеру Ленинград. Но гарантирует ли он коллективный иммунитет против беспамятства?

В «войнах памяти» не бывает перемирия. В них необходимо побеждать во что бы то ни стало. Как наши предки победили в мае далекого и близкого сорок пятого.

Фото iz.ru

 Будапешт. Памятник советским солдатам

Будапешт. Памятник советским солдатам

 Памятник советскому солдату-освободителю («Алеша») в болгарском городе Пловдив на холме Бунарджик

Памятник советскому солдату-освободителю («Алеша») в болгарском городе Пловдив на холме Бунарджик

 Советские солдаты в Праге, май 1945 года

Советские солдаты в Праге, май 1945 года

 Будапешт. Памятник советским солдатам  Памятник советскому солдату-освободителю («Алеша») в болгарском городе Пловдив на холме Бунарджик  Советские солдаты в Праге, май 1945 года
Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных