Вт, 14 Июля, 2020
Липецк: +20° $ 71.23 80.27

Певец небесной Софии

Сергей Кибальниченко | 20.05.2020 05:23:17
Певец небесной Софии

Фиваидская пустыня в Египте, где Владимир Соловьев увидел безбрежную космическую лазурь с женским лицом

На излете 1980-х годов в России стали издавать запрещенных мыслителей. Первые их книги были подобны свежему воздуху, который жадно вдыхает человек, истомившийся в затхлой атмосфере. Они пробудили интерес к философии, который не иссяк в наши дни.

Из плеяды возвращенных имен, несомненно, выделялся Владимир Соловьев (1853–1900). Он был не только философом мирового уровня, но и талантливым поэтом, тонким литературным критиком и, трудно поверить, журналистом. Несмотря на блестящую защиту магистерской диссертации, Соловьев в начале 1880-х годов покинул Московский университет и с того времени жил литературным трудом.

«Вирши в вянущих ушах»

Статьи философа, пользовавшиеся неизменным успехом у читающей публики, охотно печатали и столичные, и московские издания. Не меньший интерес вызывал и его поэтический сборник, который при жизни автора выдержал три издания, всякий раз прирастая новыми стихами. В конце XIX столетия Соловьев считался самым высокооплачиваемым журналистом в России, чье влияние на умы современников ярко проявилось в следующем эпизоде.

В середине 1890-х годов Соловьев написал серию разгромных рецензий на первые поэтические опыты русских символистов. Завершились они тремя стихотворениями-пародиями на творчество Валерия Брюсова и его единомышленников. В них высмеивалась их поэтическая заумь и полная оторванность от жизни: «Мандрагоры имманентные / Зашуршали в камышах, / А шершаво-декадентные / Вирши в вянущих ушах». Но даже эти откровенно издевательские пародии принесли безвестному поэту Брюсову такую славу, что он без труда взлетел на вершину литературного Олимпа.

В тени забвения

В советское время, напротив, философ надолго оказался в тени забвения. Но полностью вычеркнуть его из памяти не удалось. Скороговоркой приходилось говорить о том, что «Стихи о Прекрасной Даме» Александр Блок написал, увлекшись учением Соловьева о Софии. Пусть весь этот «мистический туман» поэт в итоге «преодолел», уверовав в Октябрьскую революцию, зато заветное имя продолжало жить в культурной памяти.

Без упоминания о забытом философе не обходился и разговор о Достоевском, для которого тот послужил прототипом то ли Алеши, то ли Ивана Карамазова. Споры о том, с кем из литературных героев у писателя ассоциировался Соловьев, вспыхнули сразу после выхода в свет его последнего романа. Разрешить эту загадку так и не удалось из-за того, что чертами философа наделены оба брата. Оставалось только признать, что в творческом сознании Достоевского образ Соловьева непостижимо распался надвое, послужив прототипом для совершенно несхожих между собой персонажей.

Но по-настоящему читатель узнал творчество Соловьева только в 1988 году, когда в издательстве «Мысль» напечатали его сочинения. Два увесистых темно-зеленых тома опровергли расхожие представления о философии как о какой-то зауми, написанной затхлым языком. Дело даже не в изысканном стиле, которым отличались эти книги. Соловьева не интересовали ни «базис» с «надстройкой», ни «производственные отношения», ни прочий словесный мусор, которым были забиты советские учебники философии. Его сочинения задевали живые струны человеческой души.

Он вдохновенно писал о природной красоте, созерцая которую человек постигает величие замысла Творца о мире. Задача искусства, соответственно, вовсе не исчерпывается созданием арт-объектов. Оно преображает бытие, делает его совершеннее. Отсюда вытекает особая нравственная миссия художника, для которого истина, добро и красота должны быть неотделимы друг от друга.

Под таким углом Соловьев взглянул на знаменитое пушкинское стихотворение «Пророк», в оценках которого современниками прослеживались две крайности. Одни выдвигали на первый план поэта, напрочь отметая библейскую тематику. Другие, напротив, видели в герое стихотворения ветхозаветного пророка и даже Мухаммеда. Соловьев сумел соединить противоположности. По его мнению, Пушкин писал о внутреннем перерождении, которое должен пережить поэт, чтобы увидеть то, что раньше было сокрыто от его взгляда. Но и библейские образы используются вовсе не для декорации. Ведь поэт призван служить не столько искусству, сколько истине и добру. Подобно пророку, он должен «глаголом жечь сердца людей».

Золотая лазурь

Читая Соловьева, невольно уподобляешь его мысль солнечному свету, лучи которого рассеивают тьму незнания. Тем более удивительно, что вовсе не стальная логика была внутренним его двигателем. С младенческих лет им владели яркие мистические переживания. Однажды во время богослужения он пережил духовное потрясение, когда звучала Херувимская песнь. Ее звуки медленно тянулись и вдруг замерли, куда-то исчезла и толпа молящихся людей. И взору будущего философа, которому в ту пору было девять лет, открылся необычный образ. Позже Соловьев описал пережитое в поэме «Три свидания»: «Пронизана лазурью золотистой, / В руке держа цветок нездешних стран, / Стояла ты с улыбкою лучистой, / Кивнула мне и скрылася в туман».

Позже увиденный в детстве образ оформился у Соловьева в мистическое учение о Софии. Этот философский термин, как и женское имя Софья, происходит от греческого слова, которое обычно переводится как «премудрость». Под ним Соловьев понимал совокупное человечество (и нынешние поколения, и будущие, и ушедшие), которое представлялось ему в женском обличье и которое в конце времен должно преобразить все мироздание и свободно соединиться с Богом. Это было не только философское понятие, но и реальное существо, присутствие которого мыслитель постоянно ощущал.

В поэме «Три свидания» Соловьев описал еще две встречи с Софией. Первая произошла в Британском музее, где после защиты магистерской диссертации философ изучал древние рукописи. Но увидел он одно только лицо. Внутренний голос приказал ему быть в Египте, и Соловьев, бросив дела, помчался в эту страну. Пару дней он бродил по пустыне. На голове у него был цилиндр, из-за которого бедуины приняли философа за дьявола. Только чудом он не расстался с жизнью. Ночью же, страдая от усталости и холода, философ прилег наземь. Вот как этот эпизод передан в поэме: «И долго я лежал в дремоте жуткой, / И вот повеяло: «Усни, мой бедный друг!» / И я уснул; когда ж проснулся чутко, — / Дышали розами земля и неба круг». Впрочем, об этом «мистическом романе» лучше не напишешь, чем это сделал сам Соловьев в поэме «Три свидания».

Роковые леденцы

Когда проходят первые восторги, вызванные соловьевской прозой и его изысканной поэзией, читатель с удивлением обнаруживает, что образ мыслителя непостижимо двоится (не с этим ли связана загадка романа «Братья Карамазовы», для двух литературных героев которого философ послужил прототипом?). Философ предстает мыслителем, мечтающим о воплощении религиозных идеалов в обществе и торжестве справедливости. Неслучайно одна из его работ названа «Оправдание добра».

Но есть и другой Соловьев — мистик, увлеченный оккультными практиками. Его друзья запечатлели в мемуарах одну странную деталь. Философ своими руками делал леденцы из скипидара, которыми с удовольствием делился с окружающими. Такие самодельные конфеты, утверждал он, отпугивают злых духов. Но это далеко не единственная черта, свидетельствующая о теневой стороне мистики. Одно из стихотворений Соловьева имеет красноречивый подзаголовок «Слово увещевательное к морским чертям». Начало его тоже не внушает оптимизма: «Черти морские меня полюбили, / Рыщут за мною они по следам».

Впрочем, такова была плата за желание постичь мистические тайны мира. Читая стихи и прозу Соловьева, лучше не думать обо всех этих морских чертях, а наслаждаться высоким полетом мысли и прекрасным слогом. Знакомство с его творчеством я бы советовал начать с поэмы «Три свидания», текст которой легко найти в Интернете.

Фото с сайта vascoplanet.ru

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных