Вс, 31 Мая, 2020
Липецк: +14° $ 71.60 77.88

На полпути к последней правде

Исаак Розенфельд | 20.05.2020 08:00:38
На полпути к последней правде

Владимир Богомолов. Ольга Берггольц

Всю правду о войне знает только народ, его и нужно расспрашивать. Так сказал, кажется, Константин Симонов. Но вот уже и расспрашивать почти некого. Уходят свидетели, очевидцы.

Это развязывает руки тем, кто хочет рассыпать общую правду о войне на осколки якобы несовместимых версий. Чтобы правнуки фронтовиков не могли ра­­зобраться, где правда, где полуправда, где искреннее заблуждение, где откровенное вранье.

Середина девяностых. Книгохранилище самой крупной липецкой библиотеки. У стеллажа с литературой о войне сотрудники невесело мне говорят: это теперь никто не читает. Ни Жукова, ни Шолохова, ни Бондарева, ни Василя Быкова. Спрашивают лишь «Ледокол» Резуна, который с явной издевкой сменил «девичью» фамилию на псевдоним «Суворов».

В чем причины этого? Одни поверили, что советские авторы по указанию партии и правительства что-то приукрашивали, что-то замалчивали, о чем-то попросту лгали. Других загипнотизировали Солженицын и Астафьев: победа обошлась так дорого, что она хуже поражения. Третьим понравилась идея госпожи Новодворской: зачем было спасать сталинскую империю? Сдались бы, отсиделись бы за Уралом, а там, глядишь, доблестные американцы и англичане прогнали бы немцев и навели в России свой демократический орднунг. А кого-то и жизнь под Гитлером бы устроила. Он ведь тоже цивилизованный европеец. Ну, немножко антисемит. Но великим людям отдельные слабости простительны. Русских бы он, наверное, сильно не обижал. Зато обеспечил бы хорошим немецким пивом.

Другая история?

Сегодня популярность таких представлений близка к нулю. Так не думают люди разных возрастов, опыта, убеждений, идя в колоннах «Бессмертного полка». К потомкам победителей вернулись и чувство достоинства, и здравый смысл.

Однако не ко всем. Речь не только о дремучих обывателях, что слыхом не слыхивали, какое будущее готовил России нацистский рейх. Как планировали по-быстрому истребить для начала 30 миллионов граждан СССР. Как собирались предельно снизить рождаемость «недочеловеков». И вообще разрешить дышать ровно такому количеству неполноценных, каковое необходимо для рабского служения новым арийским хозяевам России. Детей предусматривалось учить считать до ста и расписываться. Зачем недочеловекам еще какое-то образование?

Некий важный господин из солидного социологического центра, который обо всем этом должен бы знать, украсил своей статьей сборник к очередному юбилею Победы. Ему претила память как общенациональное духовное достояние. Ведь проклятая советская власть использовала это достояние для оправдания своего преступного режима и насаждения милитаристских настроений. Ученого коробила даже строчка Окуджавы: «Нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим».

Стране предписывалось умерить гордость. Прекратить показушное (?) чествование ветеранов. Не присваивать себе лавры победителей, обездоливая героических союзников (кто и когда отрицал их вклад хоть в нынешней России, хоть в советское время?). Даешь другую историю! Альтернативную. Чтобы, значит, плюрализм, и никаких гвоздей. Этот вопль прямо-таки вырывался из холодновато-отчужденного академического текста.

Достопочтенный автор полагал, что и гитлеровские намерения уничтожить миллионы русских, стереть с лица земли Москву и Ленинград преувеличены советской пропагандой. Никакие документы плюралиста не убеждали.

У него не так уж мало учеников и последователей. Это они раскладывают ответственность за войну напополам — на нацистскую Германию и Советский Союз. Это они развенчивают Зою Космодемьянскую, Александра Матросова, панфиловцев. «Победа торчит сегодня как каменный столб в пустыне, оставшийся после выветривания скалы», — так упражнялся в красноречии их коллега и наставник. И он как бы поручил им столб этот наконец снести. Чем они усердно и занимаются.

Способов масса. Маресьев? А что он, ваш Маресьев? У фюрера был свой Маресьев, тоже калека, тоже летчик, тоже воевал. Маршал Жуков? Да его дарование и успехи раздуты тем же агитпропом. Сталинские военачальники в принципе были бездарны и брали верх над немцами не умением, а числом.

Мы были такими, какими были

Мифы о беспомощном и безжалостном советском генералитете тиражируются год за годом. А рядовых бойцов небрежно именуют «пушечным мясом». Мнивший себя главным знатоком военной истории на ТВ Алексей Пивоваров окрестил защитников Брестской крепости «крепостными героями». И был премного доволен своим остроумием.

Между тем Рузвельт и Черчилль давали нашей армии иные оценки. Мало того. Отравивший Германию и отравившийся сам расистскими токсинами ближний круг Гитлера растерянно и запоздало обнаружил: русские умны, талантливы и умеют воевать. Главный идеолог нацизма Геббельс записал в дневнике: «Эти маршалы и генералы молоды, почти никто из них не старше 50 лет. Они являются … чрезвычайно энергичными людьми, а на их лицах можно прочитать, что они имеют хорошую народную закваску… Я вынужден сделать неприятный вывод о том, что руководители Советского Союза являются выходцами из более хороших народных слоев, чем наши собственные… Я сообщаю фюреру о предоставленной мне для просмотра книге Генштаба о советских маршалах и генералах, добавляя, что у меня сложилось впечатление, будто мы вообще не в состоянии конкурировать с такими руководителями. Фюрер полностью разделяет мое мнение».

К этому заключению собеседники могли бы прийти и не рассматривая фотографии, а после провала блицкрига, после Ельни, битвы за Москву, после Сталинграда и Курской дуги. Через полтора месяца прозревшие нацистские вожди подведут последнюю черту под своими прозрениями — покончат с собой.

А в 1995-м году Резуну и иже с ними жестко возразит Владимир Богомолов, из-под пера которого вышли повесть «Иван» (по ней Андрей Тарковский снял прославленное «Иваново детство) и шедевр отечественной военной прозы — «В августе 44- го» (другое название — «Момент истины).

Победа, действительно, досталась нам чудовищной кровью, писал он.

«Однако, когда мне говорят, что мы воевали не так и делали совсем не то, я никогда не оправдываюсь и объясняю: «Мы были такими, какими были, но других не было».

А дальше — о солдатах: рассуждая о миллионах погибших, «ни на секунду не следует забывать, что все они утратили свои жизни не по желанию, не по пьянке, не в криминальных разборках или при разделе собственности и в смертельных схватках за американские доллары и драгметаллы, — они утратили свои жизни, защищая Отечество, и называть их «пушечным мясом», «овечьим стадом», «быдлом» или «сталинскими зомби» непотребно, кощунственно».

Кто срама не имеет?

Статья «Срам имут и живые, и мертвые, и Россия» взорвалась посреди либерального шабаша как атомная бомба. В ней Богомолов отреагировал на роман «Генерал и его армия» литератора-эмигранта Георгия Владимова. Сочинение Владимова провозгласили выдающимся, новым словом о войне, присудили ему Букеровскую премию. В России автору аплодировали те же господа, кто горячо приветствовал развал Советского Союза, Беловежские соглашения и ельцинский расстрел «Белого дома». Им страшно нравилось, с каким почтением относится автор к генералу Власову.

Владимир Богомолов сдернул тогу героя и патриота, наброшенную Владимовым на предателя. Он напоминает: на «генерала из трясины» немцы смотрели трезвее его после­военных адвокатов. Вот характеристика «русского патриота» на службе у Гитлера, данная ему офицером германской разведки. Приглядывая за Власовым два с лишним года, немец хорошо в нем разобрался: «Власов получил такое воспитание, что его второй натурой стала постоянная мимикрия: думать одно, говорить другое, а делать что-то третье». Не обманывался насчет нового «союзника» и сам фюрер: «Этот прохвост предал Сталина, он предаст и меня». И вот этого многоликого прохвоста Владимов и его поклонники объявляли героем России вместо «бездарных» Жукова, Конева, Чуйкова, Баграмяна.

Кстати, сам Богомолов до конца дней работал над романом «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…». На документальном материале он рассказывал преимущественно не о боях, не о подвигах, а об изнанке войны, о быте людей, оторванных от дома, от близких, смертельно уставших, нередко на грани нервного срыва. Но не противопоставлял «окопную правду» правде генеральской и маршальской. В отличие от социолога-плюралиста, он понимал: и взгляд на войну с птичьего полета, и пристальное рассматривание ее мельчайших подробностей, частностей, вызывающих подчас и боль, и досаду, и стыд, по отдельности не могут составить честную, объемную картину происходившего. Он по-толстовски совмещал то и другое. Посмертная публикация его незавершенного романа — особая веха на пути к истине.

Вспомнить все

На этом пути бывало всякое. Когда-то запретили горькую песню «Враги сожгли родную хату». А позже напечатали в главной советской газете шолоховскую «Судьбу человека». Она напрямую перекликалась с песней о солдате, что, вернувшись с войны, нашел вместо дома пепелище и могилы родных.

Да тот же богомоловский «Момент истины» перестраховщики годами мурыжили и кромсали. Общество и власть мучительно дозревали до такого уровня правды. И дозрели. Сейчас мы читаем пронзительный блокадный дневник Ольги Берггольц о «великой, печальной, молчаливой второй жизни народа».

Она была голосом осажденного Ленинграда. А незадолго до войны пережила трагедию. Ее, всем сердцем верившую своей стране, своей власти, советской идее, беспричинно, бессмысленно отправили за решетку. Она испытала тяжелейшее разочарование. В душе навсегда осталась неисцелимая рана. В 40-м году Берггольц написала отчаянные строчки:

В духоте бессонных камер

Все дни и ночи напролет

Без слез, разбитыми губами

Твердили: «Родина, народ.»

И находили оправданья

Жестокой матери своей,

На бесполезное страданье

Пославшей лучших сыновей.

Но вот над «жестокой матерью» нависла гибельная опасность. А любимый город поэтессы уже голодал, вымерзал, вымирал. И Ольга Федоровна Берггольц была среди тех, кто спасал и «жестокую мать», потому что она все равно мать, и Ленинград.

Она спасала не просто улицы, имперские проспекты и дворцы, но, прежде всего, людей, ленинградцев. Над городом на Неве неслись, звенели по радио ее стихи:

Я говорю: нас, граждан

Ленинграда,

не поколеблет грохот канонад,

и если завтра будут баррикады —

мы не покинем наших баррикад.

...Мы будем драться

с беззаветной силой,

мы одолеем бешеных зверей,

мы победим, клянусь тебе, Россия,

от имени российских матерей.

Их слушали, их читали, их ждали как сводок Совинформбюро. Они помогали терпеть и надеяться. Листая дневник, не предназначенный для посторонних глаз, видишь, как человек, поэт, собрав себя в кулак, боролся со своими сомнениями, переступал через свою обиду, унижение, оскорбление. Личная боль не заглушила у Берггольц ни чувства долга, ни сострадания.

Тридцать лет пролежали в столе «Воспоминания о войне» Николая Никулина. Теперь они изданы. О них спорили и до сих пор еще не доспорили. Эту книгу мучительно трудно читать. В ней запредельная концентрация горя, крови, страха, грязи, всего, что потрясло восемнадцатилетнего комсомольца-добровольца Никулина. «Конечно, — признавался автор, — мои записки в какой-то мере являются исповедью очень сильно испугавшегося мальчишки». Но и такая исповедь нужна. Она тоже часть правды. Без нее понимание войны не будет стопроцентно достоверным. Причем она не отвергает и не отменяет наше прежнее знание о том времени, о тех событиях. Но делает его конкретнее, резче, зримее, сложнее и многограннее.

Подвигом были не только героические прорывы, взятие безымянной высоты или штурм вражеской цитадели, чье название обязательно приводится в учебниках истории. Подвигом был каждый день, когда вчерашние десятиклассники смотрели в лицо смерти и делали то, что должно. Так было и с Никулиным. Он дошел от Ленинграда до Берлина, получил четыре ранения, контузию и удостоился боевых наград. Он дошел, а не дезертировал, не спрятался в каком-нибудь подвале, не сдался в плен.

Вся правда о войне открывалась и продолжается открываться постепенно. Как не сразу, на протяжении десятилетий, рассекречиваются военные архивы. Быть может, в этом есть свой смысл, чтобы эта правда не обрушилась на нас в одночасье и не раздавила непомерной тяжестью? Дорога к ней пока не пройдена до конца. И здесь важно выбирать спутников понадежнее. Что непросто. Даже как будто заслуживающие доверия сбивались с пути. Безусловно, крупный, талантливый прозаик Виктор Астафьев на излете дней наговорил многое. Но с меня достаточно было одной его фразы: «Если снова будет война, то я за этот народ воевать и умирать не пойду». Не мне гадать, что надломилось в старом литераторе, но я не хотел бы такого попутчика.

«Войны памяти» — тема актуальная, можно сказать, прямо-таки модная. Но воюют-то между собою не столько память с памятью, не разные версии и толкования, а память и беспамятство. Готовность помнить все, вспомнить все и лукавое желание забывать то, что невыгодно, что мешает отодвинуть оппонентов на обочину, а то и ошельмовать.

Переиначивание истории Второй мировой — ключевая операция в информационной войне Запада против России. 40-50 лет назад в Европе от 60 до 75 процентов опрошенных говорили о решающей роли СССР в разгроме фашизма. Сегодня таких осталось процентов пятнадцать.

С бывшими союзниками мы движемся противоположными курсами. Мы — к максимальной, объективной истине, хотя для нас это и нелегко: ведь и в России хватает невежд, равнодушных, ловких шулеров, обманутых и обманувшихся. А они — прочь от правды. И маршрут свой прокладывают осознанно, неслучайно. Похоже, война за Победу, за память еще долго не прекратится. Чтобы выиграть ее, нам понадобится стойкость ленинградцев и защитников Сталинграда.

Фото с сайта waralbum.ru

Николай Никулин. Виктор Астафьев

Николай Никулин. Виктор Астафьев

Непокоренный Ленинград

Непокоренный Ленинград

«Окопная правда» у каждого фронтовика своя

«Окопная правда» у каждого фронтовика своя

Николай Никулин. Виктор Астафьев Непокоренный Ленинград «Окопная правда» у каждого фронтовика своя
Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных