Пт, 19 Июля, 2019
Липецк: +24° $ 63.02 71.01

«Лирические розы» добровского самородка

Владимир Петров | 21.06.2014

Литературная карта Липецкой области щедро населена талантами. Десятки имен писателей составляют величественный пантеон русской словесности. В их числе уроженец села Доброе Александр Иванович Левитов (1835—1877), писатель-самородок, щедро одаренный Творцом возвышенной, чуткой и отзывчивой душой. Земной путь его, полный трагических испытаний, был недолог, всего сорок один год. Но он оставил потомкам оригинальные произведения, которые не могут быть преданы забвенью в силу высокой литературной ценности. Читать лирические очерки-рассказы Левитова всегда интересно, как невозможно не удивляться или восхищаться переливами лучей умело ограненного бриллианта.

Аховский посад

Истоки творчества русских писателей следует искать не только в особенностях их личности. Они неразрывно связаны с историей родной земли и выпестованы природой края. Иван Бунин как-то обмолвился, и вовсе не случайно, что писатель, не способный словом выразить красоту природы, не совсем «качественный» писатель. Левитов умел это делать. И хотя за почти два века ландшафты вокруг Доброго изменились очень серьезно, тем не менее очертания «колыбели детства» писателя остались прежними: река, полные тайн древние леса за рекой, раздольные пойменные луга, холмистые полустепные окрестности другого берега. Река Воронеж была еще и неким рубиконом, охранительным рубежом в истории края: левобережная, «ногайская сторона», столетиями являлась плацдармом для набегов крымских татар, волнами накатывавшихся на Русь — за добычей и пленниками. Правобережье было форпостом складывающегося русского государства. Именно здесь, на порубежье Леса и Степи, возник город-крепость Доброе в составе Белгородской засечной черты. Возведен он в 1647 году в течение двадцатилетия формирования стратегически важного укрепления — наряду с Сокольском (тоже в 1647 году), Усманью (1645), Орловым (1646) и Белоколодском (1663). Однако заселение этих мест шло и ранее — еще до монгольского нашествия. На холме, где позже возникла крепость, с 1611 года действовал женский монастырь во имя иконы Тихвинской Божией Матери. То была духовная крепость на пути врага. Понятно, что заселялось порубежье людьми крепкими, способными к ратному труду, да и разными талантами не обделенными.

Удивительное это место — добровский посад! На территории, ограниченной возрождаемой сегодня Преображенской соборной церковью, посадской же Тихвинской (новоделом, от старой, XVII века осталась лишь часть стены трапезной) и центральным храмом Николая Чудотворца, до сих пор не восстановленным, на площади — шла бурная история Руси в период становления государственности и Петровских преобразований. Поражает и посейчас вот что: степным завоевателям противостояло не только посадское войско, весь слободской и посадский люд, но и алтари православных церквей, обращенных как раз в сторону ногайской сакмы.

Сейчас в земле посада свидетельством далеких героических времен еще охраняют рубежи остатки дубовых обугленных бревен, составлявших когда-то оборонительные стены крепости: она возводилась из вертикально стоящих бревен, был ров, надолбы. Прошлое хранит и топонимика окрестности Доброго: Толмачев мост — это отзвук истории.

Детские годы, проведенные Левитовым в этих местах, наложили неизгладимый отпечаток на его характер. Сказки и легенды, рассказываемые матерью и бабушкой, навсегда вошли в сердце, а степная и лесная природа, вечное течение реки из прошлого в будущее, круговорот времен года — все, все это формировало душу, романтическое восприятие мира. А ведь были еще и книги. Отец его, дьячок приходской церкви (Тихвинской? Николая Чудотворца?), содержал школу для слободских детей, Саша помогал ему. Были еще брат и любимая сестра: какие миры рисовали они в детских играх долгими осенними или зимними вечерами, летом бродя в лугах, уходя в окрестности села? Неудивительно, что в последующих произведениях природа у Левитова всегда одушевлялась, была неотъемлемой частью в повествовательной ткани. Доброе и окрестности присутствуют во многих произведениях писателя. Вот, например, изображение в повести «Аховский посад»:

«Недоумение старика-леса… разбито было в это время мощными колокольными звуками, поколебавшими разговаривающий с лесом храм, от самого его широкого основания до крестов, чуть видных в сизых, утренних туманах. На эти звуки откликнулись колокола двух других посадских церквей: сначала ударили в «соборе». И хотя по общепринятому по всей России обычаю соборный колокол должен и ранее и голосистее подведомственных ему голосов возвещать наступление радостных, праздничных дней, но в настоящем случае произошло иначе: соборный благовест был предупрежден благовестом приходским, и предупрежден так, что двухсотпудовый бас приходского колокола, гремя над лесными заречными дубравами и даже как бы волнуя их; между тем как жидкий, металлический тенор, певший с соборной колокольни, падая мелкою рябью в волны широкой реки, тонул там, и только редкие его ноты перелетали через реку, достигая таким образом до заповедных чащей лесных…»

Это — посад, географию которого и сегодня зримо можно видеть в центре Доброго.

Город Доброе основан при Алексее Михайловиче Романове, упразднен при Екатерине Второй. Первые верфи Петра Великого были именно здесь: суда для Азовского похода мастерили мужики окрестных сел.

Дмитрий Нацкий, закончивший гимназию вместе с Буниным, писал о Добром так: «Очевидно выбор места для Доброго был удачен и село надолго сохранило городской облик. Там четыре церкви, немало двухэтажных каменных домов, много кустарных мастерских и предприятий». Кстати, для закупки продовольствия на добровские ярмарки приезжали из Москвы, других крупных городов.

Романтичная, лирическая душа писателя на всю жизнь сохранила образы и впечатления детства; жизнь сформировала в нем зоркого, многое подмечавшего реалиста. В этом отчасти драма личной судьбы писателя, его терзаний и мук. В какой-то мере Левитов кажется близким к героям Лескова — очарованного странника Ивана Флягина, Однодума, Несмертельного Голована. Левитов нес в душе высокий жизненный идеал, образ райского устроения мира, неизбежно вступавший в противоречие с действительностью. Неутомимый странник, гонимый судьбой по просторам России, он многое видел, чувствовал, подмечал. Сравнение реальной жизни с представлениями о той, какой она могла бы быть, надломило его. Надлом же произошел, это подтверждено самим Левитовым в Тамбовской духовной семинарии: «Да, есть что-то фатальное, что преследует меня в продолжение всей моей жизни, с самой семинарии». Фатализм же, как думается, был в том, что он не обладал в нужной мере силой сопротивляемости ударам судьбы, лишен был этого спасительного качества.

Самородок

В 1927 году в эмигрантской газете «Возрождение» Бунин писал о Левитове: «Теперь о Левитове никто не знает, не помнит, а меж тем и он когда-то гремел и опять с полным основанием (в статье речь идет о других писателях-самородках — Есенине, Николае Успенском. — В.П.), так как тоже обладал замечательным талантом: из того, что он написал и напечатал, по крайней мере, треть принадлежит к истинным перлам русской литературы…

Левитов был горький пьяница, бродяга. И его сто раз пытались (совершенно тщетно, разумеется) спасти, устроить».

А далее Бунин приводит конкретный рассказ одного из «спасателей», который предоставил писателю деньги, жилье — поправляйся, работай! Левитов в благодарность демонстративно совершает безобразную выходку в доме благодетеля…

Бунин очертил два полюса в характере Левитова, а между ними пролегала полная драматических противоречий и, как следствие их, абсолютно неустроенная жизнь. Нельзя сказать, что беды и трудности искали Александра Ивановича, скорее он сам принимал их, покорный судьбе.

И таких, как он, писателей-разночинцев, преимущественно выходцев из семей духовенства, в те времена было немало. Когда отменили крепостное право, Левитову было двадцать пять лет, он уже многое познал и испытал. Но пореформенные годы, на которые пришелся расцвет его творчества, тем и характерны были, что никакому сословию не давали уверенности в будущем: русская почва сдвинулась под ногами и пошла, понесла в неизвестность. Оскудевало дворянство, освобожденное от крепостничества, «свободное» безземельное крестьянство потерянно искало точку опоры без привычного барина, интеллигенция видела идеал лишь в западных учениях, к российским условиям непригодным. Народничество устремилось просвещать народ, само не ведая — чему. Разночинство, оторвавшись от сословной принадлежности, родных корней, искало идеал впотьмах: не было ни знаний, ни четко обозначенных целей. Творчество их не вписывалось в дворянскую культуру, да она отторгалась ими самими. Бесприютность, отсутствие духовных ориентиров, веры в собственные силы и предназначение, увлечение «идеалами», неспособность упорно и твердо делать хоть какое-то дело, утверждаться в сложной жизни — все в итоге топилось в океане «зелена вина».

Не стал исключением и Левитов, но в его мировоззрении не было нигилистического скептицизма по отношению к писателям дворянской культуры: ведь он воспитывался на их книгах. Не был он избирательно тенденциозен в изображении героев своих произведений: талантливо и честно он писал о тех, кого разночинцы «оплакивали и защищали» — о простом народе во всей его необузданной широте. Причислять Левитова-писателя к демократам — вряд ли верно: он писал жизнь такой, какой ее видел зоркими глазами художника. Он, по определению Ю. Айхенвальда, «бытописатель, прикованный к месту и моменту, постоянно видя пред собой какое-то серое сукно жизни, грубость и безобразие, пьяные толпы, крестьянскую нужду и пролетариат».

Но, подмечает критик, в то же время был способен далеко уноситься «в свою мечту». И вот эта особенность контрастно оттеняла «всю тьму и нелепицу реальной прозы». «В нем глубоко сочетаются реалист и романтик, — утверждал Айхенвальд. — Он поправляет быт своею грезой и в его тяжкие будни вносит свою неизменную внутреннюю праздничность».

О том же, в сущности, вспоминая Левитова, писал Н. Златовратский: «Левитов не считал себя вправе вполне подчиняться этим требованиям (т.е. времени. — В.П.) и изменять как себе, так и тем заветам старых поколений, которые были ему дороги: он был воспитан в школе старых поклонников… она была его второй натурой». Златовратский, хорошо знавший Александра Ивановича, проницательно замечает в связи со сказанным: личность Левитова «не соответствовала существовавшему в то время среднему типу писателя… Левитов, как крупный талант, был оригинальная личность, не укладывавшаяся в известные шаблоны».

Да, он подлинный самородок, не похожий на других, которые во множестве рождались на Руси в разных сословиях. Но талант, рано в нем вызревший на питательной почве произведений Пушкина, Гоголя, Лермонтова, определил и творческую незаурядность его. Иначе бы такой строгий ценитель, каким был Бунин, не написал вышеприведенных строк о его произведениях.

Судьба самородков, и не только в России, была всегда трагична. Не избежал этой участи и Левитов…

С надломленной душой

Канва его жизни и проста, и причудлива. Оборотливый его отец содержал постоялый двор, открыл школу. Трудолюбивая и набожная матушка, брат и сестра — вот родной круг Саши. Надо ли говорить, что благополучие семьи требовало неустанного и тяжкого труда. Но детские годы, что грезы. Вот уже вместо родного дома — стены Лебедянского духовного училища, затем Тамбовской духовной семинарии. В этот период жизни он вошел в очаровании детских представлений о мире, рано обнаружив редкие способности к знаниям, любовь к литературе. Понятно, что порядки и нравы семинарии неминуемо должны войти в суровое столкновение с внутренним миром семинариста, который от чтения книг Пушкина и Гоголя «ощутил тогда в сердце моем какую-то мучительно восторгавшую радость…».

Однажды инспектор застал кружок семинаристов за чтением «Мертвых душ» Гоголя. Организатора чтений высекли: потрясение было столь сильным, что Саша месяц пролежал в больнице. И затем ушел из семинарии, пешком направившись в Москву. Цель — быть зачисленным в Московский университет. Но чаемой стипендии, чтобы жить, он не получил. И отправился в Петербург, чтобы поступить в альма-матер многих разночинцев, в Медико-хирургическую академию, куда и были зачислен. Нужда, голодное существование было учебе плохим подспорьем, к тому же все сильнее увлекали литературные занятия. И в 1861 году первое произведение «Типы и сцены сельской ярмарки» было опубликовано. Свою лепту тут внес Аполлон Григорьев, порекомендовав напечатать его в «Русском вестнике». Однако воспротивился редактор, и «Ярмарочные сцены» появились в журнале «Время». После чего рассказы и очерки Левитова стали регулярно публиковаться в разных изданиях под псевдонимом Иван Сизов. А уже в 1865 году вышел первый том произведений Левитова, в последующие годы — еще два. Затем — двухтомник в двух изданиях, сборник повестей и рассказов.

Казалось бы, сосредоточься автор, укрепись в своем бесспорном предназначении, будущее его могло определиться на прочной основе. Однако, по выражению самого Левитова, «узорчатые иероглифы» его судьбы сложились иначе. Пристрастие к алкоголю, бытовая неустренность, болезни тянут его, «горемычного плебея», в самые низы человеческой жизни. Он еще не растерял своего дара, лишь круче озлобился. Николай Успенский, такой же горемыка и также наделенный крупным талантом, писал о нем: «Часто, претерпевая суровую нужду, А. Ив. был озлоблен на весь мир… Энергия его к труду и литературная производительность заметно слабели с каждым днем, хотя имя его пользовалось такой громкой известностью, что каждый новый создатель журнала считал долгом пригласить автора... к себе».

У него еще была возможность прикоснуться к родным воспоминаниям — у сестры в Лебедяни. Мать умерла, отец обзавелся другой семьей. Но и родина не помогла: осталась лишь память.

О Левитове много писали в советское время, правда, с определенными идеологическими взглядами, причисляя его к страдальцам «за народ». Не было в творчестве писателя этой жажды — пострадать за народ. Был удивительный дар, вынужденный реализовываться в тех условиях, в которых оказался.

В одном из лучших очерков о Левитове, написанном критиком Ю. Айхенвальдом, есть немало точных прозрений. Русская жизнь, писал он, нашла «в нем певца, но с голосом надтреснутым, и лиру, но со струнами надорванными. Сам, придавленный злополучием, он жаждал спасения, этот несчастный пловец жизненной пучины, этот «водолаз» человеческого страдания, своего и чужого, поневоле нырявший за ним на самое темное дно реальности»; «он в подвалы и притоны спускался с арфой».

Подчеркивая «лиризм неисчерпаемый, безмерный, безудержный», критик указывает на творческую особенность стиля и метода писателя — «арабески и зигзаги изложения», несосредоточенность мысли и слова, словоохотливость. Но «в ласковом лиризме и во всегдашней своей готовности исповедоваться перед Богом и людьми думал найти Левитов защиту от жизни и от самого себя; многими словами своими хотел он «заговорить свою боль и невзгоду чужую…».

И, наконец: «остались в его книгах какие-то лирические розы, благоухающие следы прекрасной и погибшей души…».

4 января 1877 года Александр Иванович Левитов умер. Похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве на средства, собранные по подписке. В последний путь провожала страдальца в основном студенческая молодежь.

Листок родового древа

О судьбе сестры и брата Левитова сведений мало. Известно, что сестра после распада семьи жила в Лебедяни. Последний раз Александр Иванович повидался с ней, дошагав пешком в Лебедянь из Вологды. Путь занял у него полгода, много времени ушло на подработки.

А вот о племяннице Александре Александровне, к счастью, воспоминания сохранились. Они еще раз ярко подчеркивают необычность дарования писателя, в значительной мере обусловленного родовыми корнями.

Воспоминания относятся уже к началу прошлого века, когда Дмитрий Нацкий был назначен в Лебедянь уездным членом суда. Он-то и оставил записки об А.А. Левитовой, бывшей соседке купцов Голевых, где поселилась семья Нацких. «Соседка, племянница писателя Левитова, бывшего родом из села Доброго Лебедянского уезда, человека талантливого, незаслуженно забытого. В то время о нем очень кстати напомнил журнал «Север», издававшийся романистом Всеволодом Соловьевым, давшим в этом году (1910) в приложении собрание сочинений Левитова. Александра Александровна была сухощавая, лет 55 женщина с черными проницательными глазами, так и впивавшимися в собеседника… У нее, как и у талантливого ее дяди, был порок — алкоголизм, да и психически она казалась не совсем нормальной…

Ее профессия была гадание на картах, и по этой части у нее была большая клиентура… Она раскладывала карты своеобразным порядком, вперяла свой проницательный взгляд в пришедшего и, читая в его душе, как в книге, начинала свое предсказание очень складно и без запинки…».

Когда гостила у соседки Голевой в Данкове, к ней, по словам автора, ходил гадать весь Данков. Нацкий подробно описывает силу проницательности Левитовой — на конкретных примерах, которых припомнил семь. Александра Александровна словно проникала в будущее на несколько лет вперед, предсказывая смерти, изменения в судьбе, даже исход судебных дел, грядущие болезни, земельные тяжбы. Приводя эти примеры, а они происходили в период примерно до 30-х годов, автор утверждает: «За безупречную верность первых пяти примеров я ручаюсь».

...Род Левитовых продолжается, и, кто знает, быть может, литераторский дар обнаружится когда-нибудь у далекого потомка замечательного русского писателя А.И. Левитова.

* * *

Черты старинного города центр Доброго сохранил и поныне. Все то же архитектурно-планировочное решение — радиально-кольцевое — улиц придает неповторимое очарование застройке районного центра. Но архитектурный комплекс лишен доминанты — центрального храма на главной площади. К сожалению, к восстановлению его отношение у жителей и местной власти равнодушное. Но восстановить памятник, как и соборную церковь, необходимо. Золотые купола на лазури, белые колонны портиков, могучий колокол, обретя жизнь, вернут Доброму подобающее ему место в истории края.

А паче того — райцентру нужен памятник выдающемуся земляку Александру Левитову, вечному страннику по родной земле, которую он любил и воспевал. История тем и примечательна, что ее творят люди. Но плоть истории — не только в материальных памятниках, она остается в вечности в Слове. Кому ж, как не Левитову, должен стоять памятник в Добром?

Таким было Доброе во времена Левитова.

Таким было Доброе во времена Левитова.

А сегодня все так же высится стражем Тихвинская церковь, и «крепостные» камни охраняют его рубежи.

А сегодня все так же высится стражем Тихвинская церковь, и «крепостные» камни охраняют его рубежи.

Таким было Доброе во времена Левитова. А сегодня все так же высится стражем Тихвинская церковь, и «крепостные» камни охраняют его рубежи.
Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных